У него был острый ум, который равно тянулся к литературе, языкознанию и истории, к точным наукам и хитросплетениям юриспруденции, а еще упорный характер, благородная душа и горячее сердце, благодаря которым в юные годы он наделал полагающихся возрасту глупостей, подкрепленных, разумеется, высокими идеями о народном благе, как же без того. Жизнь все расставила на свои места: повзрослев, Богушевич принял решение делать все возможное, чтобы поправить тяжелое положение крестьян.

В 1865 году он поступил в Нежинский юридический лицей (в Черниговской губернии), где показал себя блестящим студентом. По окончании учебного заведения в табели о рангах числился чиновником 12‑го класса. 12‑й класс — это право на весьма неплохую для начинающего должность губернского секретаря. Конечно, едва выпущенному молодому человеку с ходу никто такой чин бы не присвоил, и в Черниговском окружном суде Богушевич начал трудиться рядовым канцеляристом. Хорошо показывал себя в работе и весьма скоро добился перевода в Черниговскую палату криминального и гражданского суда — кандидатом на должность судебного следователя. И до 1884‑го исполнял обязанности судебного следователя в разных местах: судьба бросала его то в Вологду, то в Конотоп, то в другие крохотные уездные городки.

Книги поэта тут же попадали под запрет, до самой революции распространялись по Российской империи контрабандой, переписывались от руки, причем читателями нередко становились не только интеллигенты-разночинцы, но и крестьяне, знавшие грамоту, ведь именно про их жизнь, столь отличную от жизни богатых и сытых, писал поэт:

В 1894 году выходит в Познани еще один стихотворный сборник «Смык беларускi», на сей раз подписанный «Сымон Рэўка з-пад Барысава». Снова он обращается в названии к теме крестьянской музыки — что дудка, что простецкая скрипочка были инструментами народными, звучащими на свадьбах и вечерках, с ними в сознании поэта неразрывно связана жизнь белорусской деревни.

Доживал свой век Франтишек Богушевич в родных Кушлянах: получив небольшое наследство от родственника, смог оставить службу, наладить сельский быт и заниматься литературным трудом. По-прежнему оставался близок к народу: наведываясь в соседние Жупраны, общался с крестьянами, рассказывал сказки мальчишкам-пастушатам, одарял их — кого пятачком, кого копейкой.

Барина из Кушлян в деревне любили, и известие о том, что он скончался, 28 апреля 1900 года встретили с глубокой печалью. Двумя днями позже в Жупранском костеле собрались родные, соседи, коллеги по адвокатуре и поклонники творчества, приехавшие из Вильно… Журналист Наполеон Ровба, друживший с поэтом, вспоминал: «Многiя толькi тут, на пахаваннi, даведалiся, што Францiшак Багушэвiч, Мацей Бурачок i Сымон Рэўка з-пад Барысава — гэта ўсё адна асоба». И ленты на погребальных венках украшали надписи: «Паэту i прыяцелю — сяляне i рамеснiкi», «Мацею Бурачку — ад мужычкоў-беларусаў»…

В Конотопе в 1874 году он женился на Габриэле Шкленник, родом из Минска, вместе они прожили там еще восемь лет. Богушевич за эти годы на должности следователя дважды награждался орденами: в 1876‑м — Святого Станислава III степени, а в 1883‑м — орденом Святой Анны III степени. Когда послужной список украшают достойные награды и перечень успешно завершенных дел, можно претендовать на большее, и много лет безуспешно добивавшийся места в окружном суде Богушевич наконец-то получил его в Вильно, где занял должность присяжного поверенного.

Клиентов у него было много, однако доход работа приносила куда как скромный. К Богушевичу шли крестьяне: очень быстро пронеслась молва, что на улице Конной живет «мужыцкi адвакат», который уже в 5 — 6 часов утра готов принять несправедливо обиженного селянина и защищать в суде его интересы.

А ведь мог бы быть гладким и лощеным, вести жизнь удобную, красивую, как иные виленские адвокаты. Всего-то стоило сонно прикрыть глаза, браться лишь за выгодные дела, привечать богатых клиентов: был бы и достаток, и светская жизнь губернского города с полезными знакомствами и связями. Был бы солидный, поставленный на широкую ногу дом, а не жалкая квартирка, счета от модисток, ароматный кофий — настоящий, не разбавленный ни ячменем, ни молотыми желудями, этими верными спутниками бедности. А Богушевич взял и отказался от перспектив, сулящих столь многие блага, чем жестоко уязвил супругу. Отказался, 14 лет посвятив обширной, но скудно оплачиваемой практике, заботам о тех, кого в «приличном обществе» полагали вовсе недостойными внимания. Вот и вышло, что в Виленском окружном суде крестьяне сами просили назначить их защитником непременно Франца Богушевича, который «ведае беларускую гаворку i паходзiць з iх народу».

В 1891 году в Кракове выходит первая книга стихов Франтишка Богушевича «Дудка беларуская», опубликованная под псевдонимом «Мацей Бурачок», демонстративно крестьянским, простонародным прозвищем. Пишет поэт латинкой — но в предисловии звучат слова, программные и для всего творчества, и для всей его жизни: «Шмат было такiх народаў, што страцiлi наперш мову сваю, так як той чалавек прад скананнем, катораму мову займе, а потым i зусiм замёрлi. Не пакiдайце ж мовы нашай беларускай, каб не ўмёрлi! Пазнаюць людзей цi па гаворцы, цi па адзежы, хто якую носе; ото ж гаворка, язык i ёсць адзежа душы…

«Xoць бы caм я знiк, абы гoлac дaў…».

Можа, хто спытае: гдзе ж цяпер Беларусь? Там, братцы, яна, гдзе наша мова жывець: яна ад Вiльнi да Мазыра, ад Вiтэбска за малым не да Чарнiгава, гдзе Гродна, Мiньск, Магiлёў, Вiльня i шмат мястэчкаў i вёсак…"

Малiся ж, бабулька, да Бога,
Каб я панам нiколi ня быў:
Не жадаў бы нiколi чужога,
Сваё дзела як трэба рабiў.
...
Каб людзей прызнаваў за братоў,
А багацтва сваё меў за iх,
Каб за край быў умёрцi гатоў,
Каб ня прагнуў айчызны чужых.
Каб я Бога сваго не акпiў,
Каб ня здрадзiў за грошы свой люд,
Каб сваго я дабра не прапiў
I нiзашто ня меў чужы труд.

Из несчастливых крестьянских историй, из наблюдений, проходящих перед глазами бед возникали строки, а из провинциального адвоката, на досуге пытающегося сочинять в рифму, рождался не просто певец горького крестьянского житья, каким для России был Некрасов, а песняр, который одним из первых начал на бумаге отстаивать право белорусов на литературную, письменную, художественную речь.

Франтишек Богушевич, родившийся в фольварке Свираны (имение принадлежало семье матери поэта), ныне расположенном на территории Литвы, для человека XIX столетия изрядно поколесил по городам и весям: были в его биографии и годы, проведенные в Украине, и Петербург, и годы в Вильно, однако жизнь в конце концов вернула его в места, где прошло детство: в родительскую усадьбу Кушляны под Сморгонью.

Первый памятник Франтишку Богушевичу был открыт в 1959 году

Бюст поэта работы Заира Азгура установлен в Жупранах недалеко от церкви святых апостолов Петра и Павла. Рядом — валун с табличкой, гласящей, что Франтишек Богушевич «адкрыў усяму свету цэлую нацыю, сказаўшы аб тым, што ёсць беларуская мова». Памятник Богушевичу работы Льва Гумилевского в 2009‑м появился в Сморгони. Имя поэта носят улицы в Бобруйске, Гродно, Дятлово, Дрогичине, Ельске, Лунинце, Молодечно, Ошмянах, Пружанах, Скиделе, Славгороде, Слониме, Смолевичах, Столбцах и других городах.

7 ноября 2020 года открыта станция Минского метрополитена «Площадь Франтишка Богушевича»

Станцию украшают скульптуры «Книга белорусская» Максима Петруля и «Ткацкий станок» Виктора Копача и Алексея Сорокина. На страницах книги — призыв: «Не пакiдайце ж мовы нашай беларускай, каб не ўмёрлi». А латунные нити на «Ткацком станке» складываются в другую цитату из «Дудкi беларускай»: «Можа, хто спытае: дзе ж цяпер Беларусь? Там, братцы, яна, дзе наша мова жыве: яна ад Вiльнi да Мазыра, ад Вiцебска за малым не да Чарнiгава, дзе Гродна, Менск, Магiлёў, Вiльня i шмат мястэчкаў i вёсак…»

Иной крепкий крестьянин с хозяйской жилкой мог жить и побогаче, нежели семейство, у которого и на каменный дом-то средств не нашлось, так и обретались в деревянном.

Оплатить сыну гимназию, а затем и учебу в университете родители также не могли, а потому приходилось обращаться к руководителям учебных заведений с просьбами не брать с юноши, всеми силами тянущегося к учебе, причитающейся немалой платы.

Кого-то мучило бы подобное положение, однако сам Франтишек Богушевич, с детства бывший свидетелем и тяжкого крестьянского труда, и тяжких же невзгод, позже в стихах выскажется ясно и однозначно:

Образ жизни обедневшего рода Богушевичей, за которыми, в отличие от многих нищих шляхтичей, оставили принадлежность к дворянскому сословию, в действительности скорее номинальную, чем реальную, мало отличался от бытия обычных селян.

Тем, кто к нему обращался, Франтишек Богушевич помогал, не считаясь с тем, что плата за его труд будет малой, если и вовсе будет. Берясь за самые каверзные и сложные дела, работал часто без гонорара, в самом буквальном смысле за идею — идею народного блага, ради которого поступился и семейным благополучием, и покоем домашнего очага.

Народная песня, народная «мова» — то, что живет в дошедших до нас стихах Франтишка Богушевича.

То, что дало будущим столпам словесности — Якубу Коласу, Янке Купале — корни, почву и пример для подражания: как искренне любить свое и беречь свое, за всю жизнь ни разу не свернув с выбранного пути.