Второй любовью Поплавского были Витебщина и Браслав — родные места матери. Там один из колхозов Браславского района отдал ему заброшенный хутор Ратюни под мастерскую: огромный деревянный дом с изрядным куском земли на краю озера Дербо. «Я фактически перерисовал там не только бесчисленные озера, но и все затоки. Люблю такой камерный мир, когда рядом заросшие заводи, а там серая цапля или аисты удят рыбу, — объяснял художник. — Я там создал несколько десятков офортов к поэмам Якуба Коласа и Янки Купалы. Беларусь — удивительный конгломерат культур, концентрация разнообразных костюмов, предметов быта. То, что Якуб Колас видел на Николаевщине, то же встречалось и на Браславщине. И мне легко было иллюстрировать их произведения. Я фактически писал все с натуры. И не только быт, природу, которая, как я сказал, была на расстоянии вытянутой руки, но и людей…»

Графические циклы художника — настоящий дневник путешествий: «Северный Казахстан» (1963 — 1964), «Белый континент» (1970), «Индийский дневник» (1970 — 1973), «Командоры» (1973), «Море Беринга» (1979), «Енисейский альбом» (1980), «Десять страниц мексиканского альбома» (1983 — 1984)… На полгода он ушел на рыболовецком траулере «Малахит» в плавание по северо-западной части Атлантического океана, числился матросом — пассажиров на промышленное судно брать было нельзя, — а сам целыми днями в любую погоду сидел на палубе и рисовал. На Командорских островах по горло в ледяной воде вместе с моряками держал на плечах вездеход, который грозил уйти под воду во время прилива, пока ждали помощь. Повидал остров Ньюфаундленд и Кубу, Китай, Индонезию, Сингапур… Путешествия до глубокой старости были его страстью и хлебом — от Исландии до Филиппин, от Эфиопии до Австралии… Он объездил почти всю Африку, Европу и обе Америки, отовсюду вез какие-нибудь «сокровища» и, самое главное, впечатления, зарисовки, наброски, идеи. Влюбился в Индию, очарованный ее искусством и колоритом, не раз приезжал в Монголию… Хотел перезимовать в Антарктиде, но из всех его вымечтанных путешествий именно это не сбылось. Шутя говорил о себе: «Наверное, по генам я цыган. Меня с детства на месте не удержать».

У Георгия Поплавского счастливая судьба. Хотя не все и не всегда складывалось легко и гладко, но его не затирали и не томили годами в затворе, на него щедро пролился дождь наград — и советских, и международных. В 1974‑м стал лауреатом международной премии им. Джавахарлала Неру, которой наградили его в Индии, три года спустя получил звание заслуженного деятеля искусств. В 1983‑м его наградили серебряной медалью Академии искусств СССР за иллюстрации к произведениям Якуба Коласа. Диплом Schonste Buch («Самая красивая книга мира») был получен в 1986‑м на Международной выставке графики и книжного искусства в Лейпциге за иллюстрации к поэме «Новая зямля». В 1988‑м — золотая медаль им. Юрия Гагарина за цикл о космосе «Высокое небо», в 1990‑м — золотая медаль им. Митрофана Грекова за работы, посвященные Великой Отечественной войне. Год спустя Поплавский стал действительным членом Академии художеств СССР, в 1997‑м получил звание народного художника Беларуси, в 2002‑м — госпремию за серию акварельных пейзажей «Браславский альбом», в 2011‑м — премию Союзного государства… И это далеко не весь перечень.

Впрочем, как ни радуют награды, а настоящий мастер все же работает не ради них.

Жена художника Наталья Поплавская, также блестящий книжный график, вспоминала, как Георгий Поплавский создал свой графический цикл «Память»: «В 1963 году, когда я оканчивала театрально-художественный институт, для дипломной работы мне предложили проиллюстрировать новую книгу Ивана Мележа, еще лежавшую в издательстве… Захотелось наяву услышать речь героев Мележа, увидеть его „людей на болоте“ своими глазами. Отпустить меня одну Георгий не решился. И мы приехали… на 20 лет назад. Минск был уже другим, бурлил, поднимался, строился. А там все еще продолжалась война. В каждой избе чуть ли не с порога нас встречали фотографии мужчин в военной форме, часто совсем молодых. И плачущие старухи, жены и матери, все еще живущие воспоминаниями о своих погибших. В каждом доме война ощущалась близко, трагично. Я попыталась защититься от этого, рисуя детей и женщин, которые улыбались, когда смотрели на своих малышей. А Поплавский начал делать серию „Память“, вкладывая в нее то, что почувствовал тогда на Полесье, что прочел в архивных документах о фашистских преступлениях. Хотя я и сейчас не представляю, как такое вообще можно рисовать. Только мужики так могут». За этот цикл в 1970‑м художник получил первую свою крупную награду — премию Ленинского комсомола БССР.

Первые заказы пошли еще в студенческие годы — это были иллюстрации к циклам рассказов Джека Лондона «Смок Беллью». Золотая лихорадка, суровый Север, дикая природа и тяжелые испытания — все это чудесным образом укладывалось в характер и устремления художника. Потом были и Шекспир, и Петрарка, и «Слово о полку Игореве» — и белорусские классики и современники, со многими из которых он дружил, как, например, с Алесем Адамовичем, создавая целые циклы с опорой на их произведения. «Адамович мне был близок еще тем, что я из-под Бобруйска, а он в оккупации жил в поселке Глуша, — рассказывал Поплавский. — Немцы выгоняли нас чистить слуцкую дорогу, и я ходил вместо мамы. Мне было 12 — 13 лет, ему — более 25. Мы шутили, что могли встретиться лопатами, ведь, получается, чистили по направлению друг к другу. Потом этот момент вошел в его автобиографическую дилогию „Партизаны“ — одна из первых книг, над которой я работал. Он хотел сделать это как репортаж, и нужно было найти четкий стиль. Что и связало нас творчески. Я сделал целый цикл на эту тему — „Читая Алеся Адамовича“. Потом ездил на съемки фильма „Иди и смотри“, сделал портреты трех мэтров, которые о войне сказали больше, чем целая плеяда писателей, — Элема Климова, Алеся Адамовича, Василя Быкова…»

Звезда странника

Георгий Георгиевич Поплавский родился в феврале 1931 года — как сам говорил, 10‑го числа, однако в паспорте было указано 15‑е. Впрочем, в межвоенное время такая путаница не была чем-то совсем уж необычным: случалось. Будущий народный художник Беларуси на свет появился в украинском Ровно, однако уже в следующем году семья перебралась в Бобруйск. «Отец — кузнец, дед был каретным мастером по рессорам, и у нас в семье хранилась бронзовая медаль, которую он получил на парижской выставке, — вспоминал Поплавский. — Мама из раскулаченной семьи…»

Все это отразилось, в частности, в его цикле «Время длинных ножей»: фигуры фашистов — уродливые и пугающие безликие олицетворения зла, такие, какими, очевидно, мог их запомнить ребенок.

Художественное начало рано проснулось в мальчике, он рисовал все детство, однако учиться смог только после войны. Начатки художественного образования в бобруйском Доме пионеров ему дал педагог Борис Беляев. Следующим этапом было только-только открывшееся Минское художественное училище (сегодня оно носит имя Алексея Глебова), о котором мастер вспоминал с огромной любовью: «Первый набор училища 1947 года. Жили студенты бедно, почти все подрабатывали. Снег чистили с крыш, в оперном театре работали гардеробщиками и статистами. Но учились с огромным энтузиазмом. Не могло быть и речи об опозданиях и тем более прогулах». Первым и любимым педагогом для Поплавского стал ученик Юделя Пэна — Лев Лейтман, не только талантливый художник и педагог, но и добросердечный, веселый, заботливый человек. Эту голодную, но тянущуюся к искусству молодежь послевоенной поры преподаватели, и сами зачастую бедовавшие, опекали как могли: кто приносил несколько поленьев — растопить печь и обогреть класс, кто добывал кисти, краски, бумагу, стоившие тогда сумасшедших денег, которых у студентов, конечно, не было… А еще там художник встретил свою будущую жену Наталью — и полюбил на всю жизнь.

Затем было отделение живописи Белорусского театрально-художественного института (нынешняя академия искусств) и сразу по окончании, в 1961‑м, — вступление в Союз художников БССР.

Георгий Поплавский создал канонические иллюстрации к белорусской классике

«В работе в основном пользуюсь только своим изобразительным материалом, — говорил в интервью художник. — И мне этого материала хватает уже 50 — 60 лет. И думаю, лет на 100 еще бы хватило. Настолько активно мы тогда вошли в этот мир. Потому мне так легко было иллюстрировать книги Аркадия Кулешова, Ивана Мележа, Янки Брыля, Василя Быкова, Ивана Шамякина…»

Другом художника был Владимир Мулявин

«Как-то я поехал с „Песнярами“ на музыкальный фестиваль „Браславские зарницы“ в город Браслав, недалеко от которого была наша мастерская, „хуторок в Ратюнях“, где меня браславчане знали хорошо. И вот Володя выходит на сцену и неожиданно для меня объявляет многочисленным зрителям, что „среди нас присутствует мой старый друг, замечательный художник Георгий Георгиевич Поплавский“. Ну, народ аплодирует, шумит от восторга, что „их“ Поплавского знает не кто-нибудь, а сам Мулявин!..»

Минск стремительно отстраивался после войны, весь огромный Советский Союз за какие-то полтора десятилетия поднялся из пепла. В этой романтике трудовых будней, веселых крепких людей, так хорошо умевших ценить мир и созидание, и нашел себя молодой художник. Его поколение рвалось на комсомольские стройки и в дальние экспедиции, ровесники поднимались в небо и улетали в космос, бурили скважины в вечной мерзлоте, строили дома и сеяли хлеб — и все это должно было быть воспетым, в изобразительном искусстве в том числе.

Поплавский быстро стал приверженцем набирающего мощь «сурового стиля» советского реализма, которому сохранил верность на всю жизнь.

Поплавский — из поколения детей войны, выживших в оккупацию и сполна насмотревшихся на ужасы, которые принесли «цивилизованные европейцы» Третьего рейха на белорусскую землю.

Советский Союз и БССР, конечно, знали Поплавского в первую очередь как блестящего книжного иллюстратора, одного из лучших и самых ярких во всей огромной стране. Книги с его оформлением разлетались миллионными тиражами.

Сам Поплавский вдоволь хлебнул романтики странствий: «ребята 70‑й широты» — по названию популярной в те годы песни — просто не умели сидеть на месте, их тянуло в пустыни и в тайгу, в Каракумы и на полюса.

«Нарисовать мысль легче, чем выразить ее словами», — считал Георгий Поплавский. И признавался: никогда в жизни ему не приходилось бывать без работы, без дела, без искусства, которому он так преданно служил.