Алена Андреевна Киш родилась в деревне Романово Слуцкого повета Минской губернии в семье столяра. Земли в собственности у них не было, оттого отец семейства часто отправлялся на заработки в города — когда в Слуцк, а когда и в Минск. Тяга к красоте в этом доме передавалась детям именно от отца: сельский плотник сам сколачивал мебель, да еще и расписывал ее, если о том просили! Отцовское ремесло унаследовал старший брат Митрофан — и также с удовольствием брался за кисть. По некоторым сведениям, ему даже доверили подновлять росписи в церкви св. великомученицы Варвары, впоследствии, в 1962‑м, сгоревшей. Ну, а Алена оказалась в семье самой оторванной от земли во всех смыслах: крестьянские работы ей не давались, зато она с детства любила рисовать. Ни дня не учившись нигде живописи, она выбрала для себя путь странствующей художницы — в те время это давало возможность прокормиться.

Платой за труд редко становились деньги — да и много ли «живых» денег было у крестьян, чтобы раздавать их направо-налево? Чаще всего шел натуральный обмен: Алена расписывала ковер, хозяева рассчитывались продуктами, например мешком картошки. Работала она тут же, как только получала заказ, кисти и краски всегда носила в своем узелке. Просила для себя закуток, в котором можно было разложить на полу холстину, и бралась за дело: легкой рукой набрасывала карандашный эскиз прямо по ткани, а затем раскрашивала. Популярных сюжетов, о которых ее чаще всего просили заказчики, у художницы было несколько: «Райский сад», «Письмо к любимому» и «Дева на водах». Считалось — и эту молву передавали друг другу, — будто Аленины росписи приносят счастье, ковры дарили на новоселье, на рождение в семье ребенка… «Маляванкi» и заказывали-то часто девушки и молодые женщины — им больше всего хотелось добавить в обыденность тяжких крестьянских будней хоть немного красоты!

О своей ли бесполезности для трудного крестьянского бытия она печалилась, о злых ли словах, шипящих за глаза и в глаза деревенских баб, о том ли, что не найдется больше руки, которая протянет ей кусок хлеба не как подачку и милостыню, а в уплату за вышедшие из-под ее кисти дивные картины рая — доброго, светлого, недостижимого на этой земле? Поскользнулась ли она на влажной глине, на мокрой траве речного берега и, оказавшись в воде, ослабевшая, не сумела выплыть или решила разом закрыть все счета и не отягощать сестрину семью — этого мы не знаем и уже не узнаем.

А нарисованные персонажи мне даже снились. Я видел их в снах очень часто, шел им навстречу. И как только во сне прикасался ко льву, просыпался от страха и радовался, что это всего лишь сон…"

Именно детским впечатлениям художника мы обязаны тому, что малая часть наследия Алены Киш все-таки была сохранена и много лет спустя с трепетом показана миру. Некоторые из «маляваных дываноў» Владимир Басалыга попросил в подарок у родственников «з вёскi», другие разыскивал по селам родной Слутчины, вместе с женой-сподвижницей приводил их в порядок и реставрировал в своей мастерской: так было спасено 13 ковров — из более чем 300, расписанных художницей за жизнь. А в 1978 году впервые представил их зрителю во время ставшей уже легендой Первой республиканской выставки народных расписных ковров во Дворце искусства. В 1990‑е передал работы Алены Киш историко-культурному музею-заповеднику «Заславль», где 30 лет спустя открылся уникальный музей белорусской «маляванкi». Они и сейчас там, эти райские картины, рядом с творениями еще одного художника-странника Язепа Дроздовича. И все так же рыкают из зеленых тропических кущ грозные львы с желтыми шкурами, распускаются на воде чаши кувшинок и плывут белые лебеди по синей глади озер олицетворением любви и счастья.

В поисках рая.

«Письмо любимому».

«Дева на водах».

На стенах в домах родственников я постоянно встречал схожие сюжеты: львы, диковинные птицы, деревья. Рисованные ковры, будто солнышко, освещали дом и днем, и ночью. Глядя на них, мне казалось, что я попал в сказку.

Коллекционеры предлагали баснословные деньги за работы Алены Киш

Художник Владимир Басалыга рассказывал о желающих купить отреставрированные им «маляванкi»: «Ко мне, конечно, обращались с предложением выкупить ковры. На республиканской выставке один коллекционер из Москвы готов был дать мне любую сумму за серию Киш, но я отказался. Ясно же, что те ковры ему были нужны ради наживы. Мне же важно, чтобы они остались здесь».

«Маляванкi» рисовал и Язеп Дроздович

Заниматься росписью ковров и мебели Дроздович начал вместе с другом Яном Пачопкой. Как и у Алены Киш, у него не найти двух одинаковых ковров. Сотрудники музея в Заславле в свое время обнаружили работы художника благодаря публикации его дневников в журнале «Маладосць»: Дроздович описывал свои странствия и ковры, которые разрисовывал для жителей деревень.

Что произошло с Аленой Киш в 1949‑м, о чем она думала, измученная, немолодая уже, стоя на берегу неглубокой речки? Странница, для которой больше не было счастливых дорог…

Страна уже жила новой жизнью — перекраивался уклад, создавались колхозы, строились заводы, экономика вставала на промышленные рельсы, крестьянство поднималось из горькой бедности, а художница, как будто не замечая всего этого, так и странствовала с посошком и узелком за плечами, предлагая кусочек яркой райской мечты на крашенном в черное холсте.

Алена Киш пустилась в свои странствия в начале 1930‑х — и до самой войны ее работа была важна и нужна селянам, хоть и считали романовскую дивчину странной, чудаковатой и не от мира сего: семьи не завела, не родила детей, бродит лесными стежками, зато на кусках холста может изобразить любые чудеса.

«Райский сад».

Много мастеров и даже целых артелей до революции бродило от деревни к деревне, от местечка к местечку — предлагали ту и эту работу, малевали вывески или с благословения местных батюшек расписывали сельские церквушки, писали иконы, может, не такие красивые, как у настоящих иконописцев, зато по карману любому селянину. Бродячие художники и в межвоенную пору находили способ заработать в путешествиях по селам. Случались даже странствующие фотографы! Шла этим путем и Алена Киш — ее расписные настенные ковры пользовались спросом. Люди рвались украсить свое жилище, молодые пары хотели начать семейную жизнь под знаком добра и достатка, оттого часто «маляваныя дываны» становились свадебным подарком от родни и друзей. Потому и сюжеты их светлые и яркие — райские кущи, где бродят львы, как будто сошедшие со старых икон, щебечущие на ветвях птицы, буйно распускающиеся диковинные цветы и встающие во весь рост сказочные деревья, влюбленные лебеди как символ счастья вдвоем… Хватало бы фантазии художнику! Незатейливые и оттого во многом даже авангардные, эти росписи несли в себе часть духа автора — доброту и свет самой Алены.

Смерть родителей, затем Великая Отечественная война — все это опрокинуло жизнь Алены Киш… А в послевоенном мире для странствующей художницы, трагически не совпадающей с эпохой, не было места. Несколько лет она еще побродила по дорогам, но встающая из руин страна жила уже совсем в другом времени и других ритмах. Прошлый уклад, взвихренный бурей, перевернутый и сломанный, уходил навсегда, в деревенский быт все чаще проникали городские предметы, и после перенесенных военных тягот это казалось невообразимым шиком. Ковры на холстине, расписанные от руки, находили все меньше и меньше покупателей, молодежи они и вовсе казались анахронизмом — чем-то из старого мира, который нужно было смести в утиль и строить новую жизнь. Нет, спрос на «маляванкi» еще был, но… это надо было встать с ними на рынке, выторговывая цену, — такое не всем дано.

После войны художница жила в семье своей сестры в деревне Грозово Копыльского района. И там столкнулась со злобным осуждением — не со стороны близких, но со стороны односельчан: как же, такие беды вокруг, а эта бессовестная малюет свои картинки! Нет бы работать, в колхозе рук не хватает, а она сидит на шее у сестриной семьи, как есть нахлебница!

Алены Киш не стало, а там и чудесные расписные ее ковры поснимали со стен, побросали под ноги скотине в хлеву или вынесли на чердаки… Наступало новое время, в котором фабричные, штампованные, безликие вещи почему-то вдруг стали более ценными, чем сделанные любящими руками. И типовые ковры с лебедями или оленями постепенно заняли место на стенах деревенских хат взамен крашеных холстин бродячей рисовальщицы. Разве ж кто знал, понимал им истинную цену?

Художник Владимир Басалыга вспоминал: «На лето родители отправляли нас из Слуцка в деревню к бабушке и дедушке. На каникулах мы гостили и у других родственников. За лето успевали посетить немало деревень: Заболоть, Заполье, Василинки, Бокшицы…